«Одиссея» Нолана
Любительская рецензия
#одиссея
Посмотрел нолановскую «Одиссею». Что могу сказать?
Экзальтированных отзывов о том, что это великое кино, невероятно многослойный фильм и вообще потрясающее зрелище, от которого почти три часа невозможно оторваться, я совершенно не разделяю. Для меня эти три часа стали весьма тоскливым наблюдением за медленным мельтешением по экрану разных людей, которые что-то делают, говорят банальности и обмениваются малозначительной информацией. Никаких особенных смысловых слоев я не заметил, зато заметил, что фильм полностью лишен интересных персонажей.
Главный персонаж, Одиссей, царь Итаки, отправляется на войну, потому что иначе у него, мол, возникнут проблемы, и десять лет осаждает Трою. В фильме не показано, что это именно Одиссей придумал построить гигантского коня. И это упущение понятно – иначе пришлось бы показывать, откуда хитрец с Итаки раздобыл на пустынном пляже несколько тонн дефицитной бронзы. В «Трое» 2004 года конь был сделан буквально из говна и палок – из обломков кораблей и прочего подручного материала. Это выглядело естественно. Здесь перед нами бронзовый монумент, внутри которого несколько дней сидят люди.
Остальные проявления знаменитой хитрости Одиссея в фильме тоже отсутствуют. Зритель не узнает, что Одиссей та еще гнида, который коварством погубил благородного Паламеда, или мухлежом получил доспехи Ахилла, из-за чего благородный Аякс Теламонид покончил с собой.
Когда герои вылезают из чрева коня – просидев в нем безвылазно пару суток в некотором дискомфорте – они стройной толпой устремляются бегом, в модных маечках и штанишках, куда-то в одну точку. «В сортир!» – сразу догадался я. Захват общественного туалета Трои означает неминуемое падение города, судя по хитроумным планам ахейского командования. Так и вышло.
Облегчив тело и душу, Одиссей смотрит на разгром Трои с выражением: «Отец Дий, что мы наделали? Мы нарушили законы Зевса, законы гостеприимства, какой ужас!» А ничего, что ты десять лет осаждал этот город именно для того, чтобы его захватить? Зачем вы вообще приплыли к Трое – просто посидеть около стен? Может быть, тогда и троянцы нарушили законы гостеприимства, не пустив вас внутрь и десять лет промурыжив за воротами?
Это очень странный подход для людей, которые привыкли воевать и убивать. Но у нас, конечно, современное переосмысление: герой бронзового века должен внезапно испытать моральное прозрение, понятное зрителю XXI века.
После этого грустный Одиссей вместе со своими товарищами так же грустно направляется домой.
Плывут они черт знает как, на кораблях, больше похожих на драккары, и попадают в разные унылые приключения. Одиссей выбирается из них, не особо проявляя себя тем самым хитроумным мужем, зато постепенно теряет всю команду.
Сначала они оказываются на острове Цирцеи, который, судя по всему, находится где-то в Англии. Какая-то суровая английская женщина превращает его спутников в свиней, а затем по просьбе Одиссея возвращает им человеческий облик. Отходчивая.
После этого Одиссей оказывается на пустынном клочке песка посреди моря, где живет Калипсо в исполнении Шарлиз Терон. Прекрасная нимфа обитает в каком-то шалаше из говна и палок, ловит рыбу и откуда-то добывает психоделический лотос, хотя совершенно непонятно, что вообще может расти в этом куске пустыни. Видимо, периодически к ней приплывает дилер.
Нам сообщают, что Калипсо и Одиссей были счастливы аж целых семь лет. Только это счастье никак не показано. Они просто существуют рядом в декорации, которая выглядит как сворованный реквизит со съемок «Кин-дза-дзы». «Эх, пепелац бы с гравицапой, сразу бы дома оказался» – читается в грустных глазах Мэтта Деймона.
Вообще насыщение сюжета идет схематично: вот Цирцея, вот Калипсо, вот еще что-то, вот Сцилла и Харибда. Эпизоды следуют один за другим, однако за ними не видно мира. Даже Итаки, вокруг власти над которой формально строится значительная часть действия, в фильме как таковой просто нет.
Мы видим какую-то руину, называемую дворцом царя Одиссея. По сути, это одно помещение – зал, где сидит и бухает толпа принаряженных в меха и постоянно от этого потеющих викингов во главе с Антиноем в исполнении Роберта Паттинсона. Еще есть халупа старого слуги Одиссея Эвмея. И все. Ни города, ни поселений, ни крестьян, никого. Непонятно, за какую власть там борются женихи, кто населяет эту территорию, что это вообще за царство и чем должен управлять его басилей.
То же самое со Спартой. В Спарте существует только своеобразный дворец Менелая – и больше ничего. Трою хотя бы показывают издали как окруженное стенами поселение, и во время ее захвата там внезапно появляется множество людей. Видимо, все население Греции отправилось воевать с Троей, поэтому в самой Греции никого не осталось.
Никакой узнаваемой Греции там, разумеется, тоже нет. Троя почему-то стоит в пустыне, хотя Троада – это северо-запад Малой Азии. Там скалистые берега и растительность; даже сейчас, когда ее изрядно выели козы и овцы, местность не выглядит безжизненной пустыней, а в бронзовом веке растительности было еще больше. Но Нолану, видимо, хотелось пустынного эпоса, и география была принесена в жертву нужной картинке.
Или – рабочая версия – Зендая в первую половину дня была занята съемками в «Дюне», а вот во вторую – в «Одиссее». Все в одной пустыне и сняли. Чтоб два раза не вставать.
Царство мертвых почему-то находится не в столь любимой Ноланом пустыне, а на Крайнем Севере. Вообще-то Одиссей спускается в царство мертвых, потому что мрачное царство Аида – подземный мир, где обитают подземные боги и души умерших. У Нолана это просто какой-то север, похожий на Исландию. Видимо, ему захотелось снять несколько кадров в Исландии. Что это дает фильму, совершенно неясно. Ни ужаса перед душами мертвых, довольно грязных и неумытых, почему-то, ни ощущения потусторонности не чувствуется.
Агамемнон появляется исключительно в мега-футуристических доспехах, словно тень отца Дарта Вейдера. Я сначала подумал, что он вообще не произнесет ни слова, и это было бы даже круто: брутальная фигура, никогда не снимающая шлем, не столько человек, сколько образ власти и неизбежности судьбы. Но затем он все-таки заговорил, когда Одиссей призвал его из царства мертвых. Разговор, конечно, следовало вести голосом Джеймса Эрла Джонса: «ОДИССЕЙ Я ТВОЙ ОТЕЦ (зачеркнуто) ВАНАКТ». Но нет, он стал хныкать про то, как его жена оказалась не женой, а сукою. Так тебе и надо, нечего было Кристиана нашего Мерфи в «Оппенгеймере» обижать!
Много места занимают беседы на тему «Грядущий крах цивилизации бронзового века: тенденции, ожидания, анализ». «Телемах, наша цивилизация приближается к коллапсу! – Да, мама, я тоже заметил, что она приближается к коллапсу. – Ты тоже заметил, что наша цивилизация приближается к коллапсу?» И так далее.
При этом Телемах одет в рубашку с вшитыми рукавами и носит штаны, всем своим видом намекая, что коллапс уже наступил. Причем не только бронзового века, но и классической Эллады.
Пока на Итаке ждут коллапса, Одиссей мучается, но мучается бесцельно и бессмысленно. На Итаку он возвращается таким же разбитым и побитым, каким был в начале. Затем он зачем-то убивает женихов Пенелопы. А зачем? Ведь война – плохо, убивать тоже как-то нехорошо. Разве не к этому наш герой пришел, задумчиво поедая лотосы и закусывая их треской на острове Калипсо? Следовало женихов понять и простить. Зачем герой после всех своих современных моральных страданий устраивает бойню, фильм объяснить не может.
Надо сказать, что в оригинале Одиссей не переживает никакого духовного преображения. Испытания заставляют его строже контролировать себя, сохранять анонимность и мыслить стратегически. Однако его характер не меняется: в конце он остается тем же хитрым, гордым, жестоким и чрезвычайно живучим человеком, каким был в начале – он не терзается никакими ПТСР и прочими популярными аббревиатурами. Его путешествие возвращает ему статус и место в мире, но не создает новую личность.
Во многом главными действующими факторами остаются боги: Афина, помогающая Одиссею, и Посейдон, строящий ему всяческие козни – опять же во многом потому, что Одиссей назвал свое имея ослепленному им циклопу Полифему, сыну Посейдона. Не смог наш хитрец удержаться, чтобы не покрыть себя очередной славой. Покрыл так покрыл, еще и своих товарищей приговорил. Истинный ахеец.
Но раз уж у нас современное переосмысление, то без духовного роста никак. А его нет. Так что было бы авторам неплохо определиться – либо герой просто восстанавливает свою прежнюю жизнь в виде царства, власти и семьи, либо он претерпевает внутреннюю метаморфозу и в конце фильма он другой человек по сравнению с началом фильма. Мы же наблюдаем какой-то нездоровый коллаж: персонаж вроде как переживает и должен измениться, с другой стороны он в целом следует общему сюжету, характерно для гомеровского Одиссея, который просто идет к своей цели, оставаясь собой прежним.
Мы уже привыкли, что в современных экранизациях греческого эпоса богов стараются убрать. Однако и в «Илиаде», и в «Одиссее» они играют важнейшую роль и постоянно двигают сюжет. Извлекать их без полноценной сюжетной и смысловой замены означает создавать пустоту. Эта пустота в фильме и остается. Ее не заполняют даже красивые виды, потому что виды, честно говоря, тоже не особенно красивы – в основном мы видим пустыни и другие безлюдные депрессивные пейзажи. При этом монстры есть, циклопы есть, лестригоны в консервных банках есть, рэперы с дредами в роли рапсодов и аэдов есть, «в Греции все есть» – а богов нет.
Занятна Елена. Она показана страшной, изуродованной шрамами, и все это, судя по всему, должно разоблачать миф о Елене Прекрасной: никто на самом деле не отправлялся воевать из-за ее красоты, война велась за торговые пути. Правда, остается непонятным – ее все-таки увезли с собой троянцы или нет? Или она сбежала от лысого и стремного Менелая? Или она вообще не при делах?
Но одно другому не мешает. Можно показать, что реальные причины войны были экономическими, политическими, какими угодно еще, не превращая Елену в наглядное опровержение собственной легендарной красоты. Например, в «Трое» 2004 года все говорится прямым текстом, что не меняет того, что Елена вполне себе красивая. Интересно, объяснили ли актрисе, что ее, получается, выбрали именно для демонстрации того, что Елена должна быть страшной.
Отдельно умиляют заявления о необыкновенном «историзме» Нолана. Говорят, что он запретил композитору использовать современный оркестр и современные инструменты, потому что в бронзовом веке оркестров не существовало. Невероятная приверженность аутентичности! Снимаю шляпу. Правда, при этом в фильме совершенно неисторичные каст, декорации, ландшафты, корабли, одежда, доспехи, оружие и поведение персонажей. Зато именно музыка "историчная". То есть громкая и шумная. Все как Нолан любит.
Очень понравился аргумент защитников фильма, которые в истерике объясняют, что негры, конечно, должны были присутствовать в Древней Греции, особенно Микенской, потому что Греция находится рядом с Африкой. По той же логике можно заявить, что всех африканских персонажей должны исполнять белые актеры, поскольку Европа тоже расположена недалеко от Африки. Однако в обратную сторону эта логика почему-то не работает.
Главный же универсальный аргумент звучит так: это фантастика, это фэнтези, а с фэнтези можно делать все что угодно. Хорошо, давайте возьмем «Властелина колец». Хоббиты описаны как существа, похожие на людей, только значительно меньшего роста. Сделаем в экранизации из них трехметровых гигантов, посадим на страусов или динозавров. Почему нет? Это же фэнтези. Давайте изобразим Пьера Безухова женщиной. Тоже неплохо: роман все равно вымысел. Кто-то еще возмущается, что у Бондарчука-старшего Пьер показан слишком взрослым, хотя у Толстого это молодой человек. Но какая разница? Бондарчук захотел сделать Пьера пожилым и сделал. Какие могут быть претензии?
Но зачем вообще нужна исходная авторская идея, если вы берете произведение и полностью его меняете? Вас интересуют только имена персонажей, тогда как первоначальный смысл вы убираете. Ну так создайте собственную историю и собственных героев. У Нолана достаточно фильмов, построенных на самостоятельных идеях. Почему бы не снять еще один?
Нельзя сказать, что фильм прямо ужасен, однако высокой оценки он совершенно не заслуживает. Непонятно, на какой вопрос оно отвечает и что хочет сказать зрителю. Война – это плохо? Убивать нехорошо? Но зачем для этого использовать литературную основу, в которой заложена совсем другая идея? Зачем превращать «Одиссею» в историю о посттравматическом синдроме? Эпос создавался в мире, где люди жили внутри непрерывного насилия: мужчины возвращались с одной войны и вскоре уходили на другую. Переносить на этот мир современную терапевтическую оптику можно, но тогда нужно построить полноценную новую драму, а не просто заставить Мэтта Деймона три часа страдать.
Если очень хочется психологизма в античном эпосе, он давно существует. Возьмите Олди, «Одиссей, сын Лаэрта». Или, что еще лучше, Валентинова – «Диомед, сын Тидея». Постмодерна там выше крыши, анахронизмов тоже хватает, авторы выворачивают материал как хотят – и бронзовый век при этом остается живым. Ахейцы у них не туристы из XXI века, а люди своего мира: страшные, честные перед собственными богами, вменяемые изнутри собственной логики. Психология есть, характеры есть, бронзовые доспехи, мечи, копья и колесницы тоже в наличии. То есть все, чего Нолан якобы хотел добиться, сделано до него, сделано интереснее и сделано без вранья про историзм. Вопрос к нему поэтому не «зачем психологизм», а «почему такой беспомощный».
Фильм сделан слишком абстрактно, чтобы убедительно передавать конкретный сюжет, показывать конкретных людей, раскрывать конкретные проблемы и создавать ощущение конкретного места. Судя по всему, эта абстрактность была сознательным художественным решением: автор стремилсярассказать универсальную историю о войне, вине и возвращении домой. Однако одновременно фильм остается слишком привязанным к определенному историческому и литературному материалу. В нем звучат конкретные имена, сохраняются (как бы) элементы античного мира, постоянно упоминаются народы моря, что прямо отсылает зрителя к концу бронзового века. При этом ничто в изображенном на экране мире, кроме названия и отдельных реплик, не позволяет поверить, что действие действительно происходит в эту эпоху.
В результате фильм проваливается сразу в двух качествах. Как абстрактная притча о некоем универсальном принципе он не работает, поскольку слишком перегружен конкретными именами и историческими отсылками. Как экранизация определенного произведения он работает еще хуже, поскольку лишает исходный сюжет его мира, внутренней логики и содержательного развития.
Это пустое и схематичное повествование, которое остается линейным, несмотря на множество флешбэков, и идет без развития сюжета и персонажей. Телемах по большому счету не взрослеет. Мэтт Деймон как страдает в начале, так страдает весь фильм и продолжает страдать в конце, уже вернувшись на Итаку. Что хотел сказать Нолан? «Миру мир?» «Пацаны, не стреляйте друг в друга»? «Все зло от баб, особенно страшных»? Не знаю. Тайна сия велика есть.
Если вообще говорить об экранизациях литературных произведений, то лучший перенос книги на другой носитель, который я знаю, – это «Ведьмак 3». Сюжет там свой, оригинальный, часть героев придумана с нуля. А Сапковский узнается с первой минуты: по интонации, по юмору, по тому, что любой выбор оказывается выбором не между добром и злом, а между чем-то неприятным и чем-то совсем поганым. При этом мир живой, теплый, населенный, с рельефными персонажами и характерной иронией. Авторы перенесли не фабулу, а этику мира – то, ради чего книги вообще написаны. Отсюда и вопросы, которые игра задает всерьез: о свободе, о цене решения, о том, кто здесь чудовище.
Разница очевидна. Там люди работали с чужим замыслом бережно и с уважением к первоисточнику, поэтому получилась вещь, живущая своей жизнью. Здесь взяли имена, выбросили содержание и назвали это авторским взглядом. «Я так вижу» – универсальная индульгенция нынешних художников от слова «худо». Видеть можно как угодно. Только вот на выходе получается какой-то, извините, компот.